cartesius

Примерно так: как Бах творил музыку, так Бог сотворил мир? Т.е. опять же попытка представить себе Бога, проецируя на него опредленные, пусть даже очень возвышенные человеческие качества. Боюсь, это еще один самообман. С тем же успехом можно представить себе сотворение мира как процесс божественной дефекации. Тоже, в определенной степени, творчество.

Например, силу Большого Взрыва?

Вы его себе как-то представляете?

Вы же сами сказали, что находитесь в поисках истины. Значит еще не уверены, что нашли.

Это слова не верующего, а ищущего - фактически, агностика.

Режиссер «Короля Лира с овцами» проводит кастинг животных https://www.teatrall.ru/post/2372-rezhisser-korolya-lira-s-ovtsami-provodit-kasting-zhivotnyih/ 5 августа 2015 Режиссер спектакля «Король Лир с овцами» Миccури Уильямс собирается вывести на лондонскую сцену двенадцать овец. В беседе с TimeOut London она рассказала о кастинге для необычной интерпретации Шекспира. По сю­же­ту «Ко­ро­ля Лира с ов­ца­ми», ак­те­ры, ко­то­рые долж­ны были сыг­рать в «Ко­ро­ле Лире», опаз­ды­ва­ют. Тогда ре­жис­сер (Алисдер Сак­се­на) сам вы­хо­дит на сцену, чтобы из­ви­нить­ся перед зри­те­ля­ми. Когда ар­ти­сты на­ко­нец за­яв­ля­ют­ся, они со­вер­шен­но не могут иг­рать, и ре­жис­сер до­га­ды­ва­ет­ся, что перед ним овцы. Рас­стро­ен­ный, он пы­та­ет­ся дать «Ко­ро­ля Лира» вме­сте с жи­вот­ны­ми. Как рас­ска­за­ла Уи­льямс, овец под­би­ра­ли по раз­ме­ру и ха­рак­те­ру. Роль Кор­де­лии во всех со­ста­вах от­да­на самой милой овеч­ке. Всех жи­вот­ных нашли на одной ферме в Вокс­хол­ле. «Это самые невоз­му­ти­мые жи­вот­ные, с ко­то­ры­ми я ко­гда-ли­бо ра­бо­та­ла, их невоз­мож­но вы­ве­сти из себя», - ра­ду­ет­ся ре­жис­сер. На сцене овеч­кам при­хо­дит­ся на­де­вать неболь­шие ко­стю­мы. «Они спо­соб­ны съесть их прямо на себе в счи­тан­ные се­кун­ды. Для овец пе­ре­оде­ва­ние – это со­рев­но­ва­ние в уни­что­же­нии», - де­лит­ся Уи­льямс. Ре­жис­сер уве­ре­на, что овцы иде­аль­ны для по­ста­нов­ки Шекс­пи­ра. «Зри­те­ли за­ду­ма­ют­ся об ори­ги­наль­ной пьесе, при­ро­де ак­тер­ской игры, роли жен­щин, огра­ни­че­ни­ях в те­ат­ре… Что бы я ни ска­за­ла, будет зву­чать глупо. Но они уви­дят нечто небы­ва­лое», - обе­ща­ет Уи­льямс. По­ста­нов­ка будет идти в лон­дон­ском те­ат­ре Courtyard с 12 по 16 ав­гу­ста.

- Доктор, я устала быть старой девой, мне хочется обыкновенного женского счастья.- А я-то здесь причем? А почему вы дверь на ключ закрываете? А пистолет зачем???

http://www.nytimes.com/2015/01/11/fashion/no-37-big-wedding-or-small.html No. 37: Big Wedding or Small? Quiz: The 36 Questions That Lead to Love

To Fall in Love With Anyone, Do This More than 20 years ago, the psychologist Arthur Aron succeeded in making two strangers fall in love in his laboratory. Last summer, I applied his technique in my own life, which is how I found myself standing on a bridge at midnight, staring into a man’s eyes for exactly four minutes. Let me explain. Earlier in the evening, that man had said: “I suspect, given a few commonalities, you could fall in love with anyone. If so, how do you choose someone?” He was a university acquaintance I occasionally ran into at the climbing gym and had thought, “What if?” I had gotten a glimpse into his days on Instagram. But this was the first time we had hung out one-on-one. “Actually, psychologists have tried making people fall in love,” I said, remembering Dr. Aron’s study. “It’s fascinating. I’ve always wanted to try it.” I first read about the study when I was in the midst of a breakup. Each time I thought of leaving, my heart overruled my brain. I felt stuck. So, like a good academic, I turned to science, hoping there was a way to love smarter. I explained the study to my university acquaintance. A heterosexual man and woman enter the lab through separate doors. They sit face to face and answer a series of increasingly personal questions. Then they stare silently into each other’s eyes for four minutes. The most tantalizing detail: Six months later, two participants were married. They invited the entire lab to the ceremony. “Let’s try it,” he said. Let me acknowledge the ways our experiment already fails to line up with the study. First, we were in a bar, not a lab. Second, we weren’t strangers. Not only that, but I see now that one neither suggests nor agrees to try an experiment designed to create romantic love if one isn’t open to this happening. I Googled Dr. Aron’s questions; there are 36. We spent the next two hours passing my iPhone across the table, alternately posing each question. They began innocuously: “Would you like to be famous? In what way?” And “When did you last sing to yourself? To someone else?” But they quickly became probing. In response to the prompt, “Name three things you and your partner appear to have in common,” he looked at me and said, “I think we’re both interested in each other.” Continue reading the main story RELATED COVERAGE Modern Love: Quiz: The 36 Questions That Lead to LoveJAN. 9, 2015 Well: Movie Date Night Can Double as TherapyFEB. 10, 2014 I grinned and gulped my beer as he listed two more commonalities I then promptly forgot. We exchanged stories about the last time we each cried, and confessed the one thing we’d like to ask a fortuneteller. We explained our relationships with our mothers. The questions reminded me of the infamous boiling frog experiment in which the frog doesn’t feel the water getting hotter until it’s too late. With us, because the level of vulnerability increased gradually, I didn’t notice we had entered intimate territory until we were already there, a process that can typically take weeks or months. I liked learning about myself through my answers, but I liked learning things about him even more. The bar, which was empty when we arrived, had filled up by the time we paused for a bathroom break. I sat alone at our table, aware of my surroundings for the first time in an hour, and wondered if anyone had been listening to our conversation. If they had, I hadn’t noticed. And I didn’t notice as the crowd thinned and the night got late. We all have a narrative of ourselves that we offer up to strangers and acquaintances, but Dr. Aron’s questions make it impossible to rely on that narrative. Ours was the kind of accelerated intimacy I remembered from summer camp, staying up all night with a new friend, exchanging the details of our short lives. At 13, away from home for the first time, it felt natural to get to know someone quickly. But rarely does adult life present us with such circumstances. The moments I found most uncomfortable were not when I had to make confessions about myself, but had to venture opinions about my partner. For example: “Alternate sharing something you consider a positive characteristic of your partner, a total of five items” (Question 22), and “Tell your partner what you like about them; be very honest this time saying things you might not say to someone you’ve just met” (Question 28). Modern Love Much of Dr. Aron’s research focuses on creating interpersonal closeness. In particular, several studies investigate the ways we incorporate others into our sense of self. It’s easy to see how the questions encourage what they call “self-expansion.” Saying things like, “I like your voice, your taste in beer, the way all your friends seem to admire you,” makes certain positive qualities belonging to one person explicitly valuable to the other. It’s astounding, really, to hear what someone admires in you. I don’t know why we don’t go around thoughtfully complimenting one another all the time. We finished at midnight, taking far longer than the 90 minutes for the original study. Looking around the bar, I felt as if I had just woken up. “That wasn’t so bad,” I said. “Definitely less uncomfortable than the staring into each other’s eyes part would be.” He hesitated and asked. “Do you think we should do that, too?” “Here?” I looked around the bar. It seemed too weird, too public. “We could stand on the bridge,” he said, turning toward the window. The night was warm and I was wide-awake. We walked to the highest point, then turned to face each other. I fumbled with my phone as I set the timer. “O.K.,” I said, inhaling sharply. “O.K.,” he said, smiling. I’ve skied steep slopes and hung from a rock face by a short length of rope, but staring into someone’s eyes for four silent minutes was one of the more thrilling and terrifying experiences of my life. I spent the first couple of minutes just trying to breathe properly. There was a lot of nervous smiling until, eventually, we settled in. I know the eyes are the windows to the soul or whatever, but the real crux of the moment was not just that I was really seeing someone, but that I was seeing someone really seeing me. Once I embraced the terror of this realization and gave it time to subside, I arrived somewhere unexpected. I felt brave, and in a state of wonder. Part of that wonder was at my own vulnerability and part was the weird kind of wonder you get from saying a word over and over until it loses its meaning and becomes what it actually is: an assemblage of sounds. So it was with the eye, which is not a window to anything but rather a clump of very useful cells. The sentiment associated with the eye fell away and I was struck by its astounding biological reality: the spherical nature of the eyeball, the visible musculature of the iris and the smooth wet glass of the cornea. It was strange and exquisite. When the timer buzzed, I was surprised — and a little relieved. But I also felt a sense of loss. Already I was beginning to see our evening through the surreal and unreliable lens of retrospect. Most of us think about love as something that happens to us. We fall. We get crushed. But what I like about this study is how it assumes that love is an action. It assumes that what matters to my partner matters to me because we have at least three things in common, because we have close relationships with our mothers, and because he let me look at him. I wondered what would come of our interaction. If nothing else, I thought it would make a good story. But I see now that the story isn’t about us; it’s about what it means to bother to know someone, which is really a story about what it means to be known. It’s true you can’t choose who loves you, although I’ve spent years hoping otherwise, and you can’t create romantic feelings based on convenience alone. Science tells us biology matters; our pheromones and hormones do a lot of work behind the scenes. But despite all this, I’ve begun to think love is a more pliable thing than we make it out to be. Arthur Aron’s study taught me that it’s possible — simple, even — to generate trust and intimacy, the feelings love needs to thrive. You’re probably wondering if he and I fell in love. Well, we did. Although it’s hard to credit the study entirely (it may have happened anyway), the study did give us a way into a relationship that feels deliberate. We spent weeks in the intimate space we created that night, waiting to see what it could become. Love didn’t happen to us. We’re in love because we each made the choice to be. http://www.nytimes.com/2015/01/11/fashion/modern-love-to-fall-in-love-with-anyone-do-this.html?utm_source=pocket&utm_medium=twitter&utm_campaign=pockethits&_r=0

Алена Слесарь Мир спасёт не красота....Мир спасёт Любовь! ...Меня везли на кресле по коридорам областной больницы. - Куда? – спросила одна медсестра другую. – Может, не в отдельную, может, в общую? Я заволновалась. - Почему же в общую, если есть возможность в отдельную? Сестры посмотрели на меня с таким искренним сочувствием, что я несказанно удивилась. Это уже потом я узнала, что в отдельную палату переводили умирающих, чтобы их не видели остальные. - Врач сказала, в отдельную, — повторила медсестра. Но тогда я не знала, что это означает, и успокоилась. А когда очутилась на кровати, ощутила полное умиротворение уже только от того, что никуда не надо идти, что я уже никому ничего не должна, и вся ответственность моя сошла на нет. Я ощутила странную отстранённость от окружающего мира, и мне было абсолютно всё равно, что в нём происходит. Меня ничто и никто не интересовал. Я обрела право на отдых. И это было хорошо. Я осталась наедине с собой, со своей душой, со своей жизнью. Только Я и Я. Ушли проблемы, ушла суета, ушли важные вопросы. Вся эта беготня за сиюминутным казалась настолько мелкой по сравнению с Вечностью, с Жизнью и Смертью, с тем неизведанным, что ждёт там, по ту сторону… И тогда забурлила вокруг настоящая Жизнь! Оказывается, это так здорово: пение птиц по утрам, солнечный луч, ползущий по стене над кроватью, золотистые листья дерева, машущего мне в окно, глубинно-синее осеннее небо, шумы просыпающегося города – сигналы машин, цоканье спешащих каблучков по асфальту, шуршание падающих листьев… Господи, как замечательна Жизнь! А я только сейчас это поняла… - Ну и пусть только сейчас, — сказала я себе, – но ведь поняла же. И у тебя есть ещё пара дней, чтобы насладиться ею, и полюбить её всем сердцем! Охватившее меня ощущение свободы и счастья требовало выхода, и я обратилась к Богу, ведь Он сейчас был ко мне ближе всех. - Господи! – радовалась я. – Спасибо Тебе за то, что Ты дал мне возможность понять, как прекрасна Жизнь, и полюбить её. Пусть перед смертью, но я узнала, как замечательно жить! Меня заполняло состояние спокойного счастья, умиротворения, свободы и звенящей высоты одновременно. Мир звенел и переливался золотым светом Божественной Любви. Я ощущала эти мощные волны её энергии. Казалось, Любовь стала плотной и, в то же время, мягкой и прозрачной, как океанская волна. Она заполнила всё пространство вокруг, и даже воздух стал тяжелым и не сразу проходил в легкие, а втекал медленной пульсирующей струей. Мне казалось, что всё, что я видела, заполнялось этим золотым светом и энергией. Я Любила. И это было подобно слиянию мощи органной музыки Баха и летящей ввысь мелодии скрипки. *** Отдельная палата и диагноз «острый лейкоз 4-й степени», а также признанное врачом необратимое состояние организма имели свои преимущества. К умирающим пускали всех и в любое время. Родным предложили вызывать близких на похороны, и ко мне потянулась прощаться вереница скорбящих родственников. Я понимала их трудности: ну о чём говорить с умирающим человеком, который, тем более, об этом знает. Мне было смешно смотреть на их растерянные лица. Я радовалась: когда бы я ещё увидела их всех? А больше всего на свете мне хотелось поделиться с ними любовью к Жизни – ну разве можно не быть счастливым просто оттого, что живёшь? Я веселила родных и друзей как могла: рассказывала анекдоты, истории из жизни. Все, слава Богу, хохотали, и прощание проходило в атмосфере радости и довольства. Где-то на третий день мне надоело лежать, я начала гулять по палате, сидеть у окна. За сим занятием и застала меня врач, закатив истерику, что мне нельзя вставать. Я искренне удивилась: - Это что-то изменит? - Ну… Нет, — теперь растерялась врач. – Но вы не можете ходить. - Почему? - У вас анализы трупа. Вы и жить не можете, а вставать начали. Прошёл отведенный мне максимум – четыре дня. Я не умирала, а с аппетитом лопала колбасу и бананы. Мне было хорошо. А врачу было плохо: она ничего не понимала. Анализы не менялись, кровь капала едва розоватого цвета, а я начала выходить в холл смотреть телевизор. Врача было жалко. А Любовь требовала радости окружающих. - Доктор, а какими вы хотели бы видеть мои анализы? - Ну, хотя бы такими. Она быстро написала мне на листочке какие- то буквы и цифры, то – что должно быть. Я ничего не поняла, но внимательно прочитала. Врач посмотрела сочувственно на меня, что- то пробормотала и ушла. А в 9 утра она ворвалась ко мне в палату с криком: - Как вы это де... - Анализы! Они такие, как я вам написала. - Откуда я знаю? А что, хорошие? Да и какая, на фиг, разница? Лафа закончилась. Меня перевели в общую палату (это там, где уже не умирают). Родственники уже попрощались и ходить перестали. В палате находились ещё пять женщин. Они лежали, уткнувшись в стену, и мрачно, молча, и активно умирали. Я выдержала три часа. Моя Любовь начала задыхаться. Надо было срочно что-то делать. Выкатив из-под кровати арбуз, я затащила его на стол, нарезала, и громко сообщила: - Арбуз снимает тошноту после химиотерапии. По палате поплыл запах свежего смеха. К столу неуверенно подтянулись остальные. - И правда, снимает? - Угу, — со знанием дела подтвердила я, подумав: «А хрен его знает…» Арбуз сочно захрустел. - И правда, прошло! — сказала та, что лежала у окна и ходила на костылях. - И у меня. И у меня, — радостно подтвердили остальные. - Вот, — удовлетворённо закивала я в ответ. – А вот случай у меня один раз был… А анекдот про это знаешь? В два часа ночи в палату заглянула медсестра и возмутилась: - Вы когда ржать перестанете? Вы же всему этажу спать мешаете! Через три дня врач нерешительно попросила меня: - А вы не могли бы перейти в другую палату? - Зачем? - В этой палате у всех улучшилось состояние. А в соседней много тяжёлых. - Нет! – закричали мои соседки. – Не отпустим. Не отпустили. Только в нашу палату потянулись соседи – просто посидеть, поболтать. Посмеяться. И я понимала, почему. Просто в нашей палате жила Любовь. Она окутывала каждого золотистой волной, и всем становилось уютно и спокойно. Особенно мне нравилась девочка-башкирка лет шестнадцати в белом платочке, завязанном на затылке узелком. Торчащие в разные стороны концы платочка делали её похожей на зайчонка. У неё был рак лимфоузлов, и мне казалось, что она не умеет улыбаться. А через неделю я увидела, какая у неё обаятельная и застенчивая улыбка. А когда она сказала, что лекарство начало действовать и она выздоравливает, мы устроили праздник, накрыв шикарный стол, который увенчивали бутылки с кумысом, от которого мы быстро забалдели, а потом перешли к танцам. Пришедший на шум дежурный врач сначала ошалело смотрел на нас, а потом сказал: - Я 30 лет здесь работаю, но такое вижу в первый раз. Развернулся и ушёл. Мы долго смеялись, вспоминая выражение его лица. Было хорошо. Я читала книжки, писала стихи, смотрела в окно, общалась с соседками, гуляла по коридору и так любила всё, что видела: и книги, и компот, и соседку, и машину во дворе за окном, и старое дерево. Мне кололи витамины. Просто надо же было хоть что-то колоть. Врач со мной почти не разговаривала, только странно косилась, проходя мимо, и через три недели тихо сказала: - Гемоглобин у вас на 20 единиц больше нормы здорового человека. Не надо его больше повышать. Казалось, она за что-то сердится на меня. По идее, получалось, что она дура, и ошиблась с диагнозом, но этого быть никак не могло, и это она тоже знала. А однажды она мне пожаловалась: - Я не могу вам подтвердить диагноз. Ведь вы выздоравливаете, хотя вас никто не лечит. А этого не может быть! - А какой у меня теперь диагноз? - А я ещё не придумала, — тихо ответила она и ушла. Когда меня выписывали, врач призналась: - Так жалко, что вы уходите, у нас ещё много тяжёлых. Из нашей палаты выписались все. А по отделению смертность в этом месяце сократилась на 30%. Жизнь продолжалась. Только взгляд на неё становился другим. Казалось, что я начала смотреть на мир сверху, и потому изменился масштаб обзора происходящего. А смысл жизни оказался таким простым и доступным. Надо просто научиться любить – и тогда твои возможности станут безграничными, и желания сбудутся, если ты, конечно, будешь эти желания формировать с любовью, и никого не будешь обманывать, не будешь завидовать, обижаться и желать кому-то зла. Так всё просто, и так всё сложно! Ведь это правда, что Бог есть Любовь. Надо только успеть это вспомнить… Юлия Волынчук

Так вот ты какой, Змей Горыныч!

20-летняя россиянка Маргарита Гаспарян, занимающая в мировом рейтинге 112-е место, выиграла соревнования Baku Cup, которые проходили в Баку (Азербайджан). В финальном матче турнира Гаспарян встречалась со 154-й ракеткой мира, 21-летней румынкой Патрицией Марией Тиг. Читайте далее: http://www.gotennis.ru/read/news/margarita_gasparyan_stala_pobeditelnitseji_turnira_v_baku.html — Маргарита Гаспарян стала победительницей турнира в Баку | GoTennis.ru

Этого священника звали Альберт Эйнштейн...

Точно - гудифнинг и как муа мем нон капито, ай донт ферштейн...